КРИМИНАЛЬНЫЕ АВТОРИТЕТЫ ВОРЫ В ЗАКОНЕ | Камерный быт. Смотрящий. Петух.


Камерный быт. Смотрящий. Петух.

Камерный быт. Смотрящий. Петух.Я уже несколько раз садился за написание «конкретики», но все никак не мог изложить всего так, как бы хотелось. Потому отчасти несколько ушел в отвлеченные темы.

Несколько раз меня знакомые расспрашивали — как оно, там? Обычно начинаешь рассказывать, смотришь на собеседника и видишь непонимание — человек слушает, но не воспринимает. Это ему просто не влазит в голову. Как будто говорим об интегральном исчислении. Все слова вроде понятны — но в картинку не складываются.

Трудно понять, что вот здесь же, рядом, в том же городе, где ты живешь, где на расстоянии каких-то 10 метров ходят обычные люди — совсем другой мир. Кто-то из зэков назвал его «Затерянный мир». Гниющие тела, вонь, вши, клопы, чесотка, туберкулез, «петухи» под шконками, вонючая баланда с червяками, «понятия», ментовской и блатной беспредел.

Однажды, видя непонимание, я завел товарища в ванную — обычную среднюю ванную комнату обычной квартиры. Представь себе, говорю, что вот в этой ванне мы ставим три двухъярусные шконки, стол, унитаз (точнее просто очко — «дальняк» — как в общественных туалетах).

И теперь сюда поселяем 7 — 8, а может быть и 10 — 12 человек. Это как? — человек смотрит на меня с недоверием, — тут десятерым просто не стать, если даже все выбросить и оставить голые стены, а не то чтобы три шконки…

Ну конечно, стать негде — а жить можно. Год, два, три — выходя только один раз в день на неполный час на прогулку.

Именно такую картину я увидел, когда переступил порог хаты номер 105 Калининградской тюрьмы.

Шконари, сваренные из труб и полос металла. Матрасы, при первом взгляде, есть — но позже оказалось, что они практически пустые — это в тюрьме предмет роскоши. Очень ограниченное их количество передают «по наследству» своим семейникам, близким. Остальное — просто камуфляж с несколькими комками ваты. Спать поэтому многим приходится почти на металле.

Но это уже дело привычное — десять дней перед этим в карантине даже таких не было — там просто спят на железе, без матрасов, одеял, постели. Октябрь месяц в Прибалтике уже очень холодный и сырой, особенно ночи. Спать больше полутора часов невозможно — приходилось вставать и двигаться, пить чай (если есть). А больше 8 часов у тебя нет, так как в хате 30 человек на 10 мест. Так что теперь на этом матрасе и даже под одеялом можно будет отоспаться. Как мало надо человеку для радости.

Дальняк отгорожен ширмочкой. Над ним выходит водопроводный кран и вода льется прямо в очко. Об этом надо всегда помнить, так как вставая после большой нужды можно наткнуться на него спиной. Но забыть о нем не так просто — он протекает, и когда вы сидите на дальняке, холодная вода капает вам на спину. Чтобы капли воды не раздражали свои звуком, к крану привязана полоска материи, вода по которой стекает вниз.

Рядом стол — «общак», крепко вбетонированный в пол. Сидеть за ним могут не больше двух человек — один на рядом стоящей шконке, другой на табуретке. Над ним «телевизор» — металлический ящик для посуды и продуктов.

Табуретка — «табурка» к полу не прикреплена. Вообще это нарушение — все должно быть крепко приварено к полу. Но в этой конуре это просто невозможно — негде.

Проход между шконарями точно на одного человека, и то — не особо широкоплечего. Двое, даже боком, пройти не могут. Всего проходу от дверей («тормозов») до дальнего шконаря — четыре шага. Иногда даже удавалось погулять — три шага, на четвертом поворот, снова три… и так целый час. Но это редко — в короткие промежутки незаполненной (это когда ВСЕГО 7 человек) хаты.

Верхний шконарь у решки — рабочий. На нем не спят, там рабочее место дорожника — отвечающего за дороги, т.е. связь между хатами. Не спят там и по другой причине — окон нет и в холодное время там просто невозможно находиться. Там сложены баулы. И еще плюс несколько полос из шконаря вырвано — кому-то понадобилась в свое время «сабля», вероятнее всего, чтобы немного раздвинуть меха баяна.

Окна практически нет — т.е. оно есть, под потолком, но увидеть вы через него ничего не сможете — металлические жалюзи, называемые баяном (или ресничками), установлены так, чтобы только пропускать воздух. Свет практически не проходит — в камерах и днем и ночью — круглые сутки — горит лампочка (тут только до меня дошли слова известной песни — «Таганка, все ночи полные огня…»). Есть еще две решетки — решки. Одна кованная, еще немецкая, с крупными ячейками — сантиметров 20, другая мелкая — фарш — из арматуры, с размером ячейки меньше спичечного коробка — уже наша.

Стены — невероятно-грязно-коричневого цвета. Похоже, они когда-то были белыми. Говорят, что капремонт здесь не делался еще со времен Германии — точнее, окончания войны. Очень похоже на то. Эта тюрьма — одно из немногих зданий, что уцелели от старого Кенигсберга. При немцах в таких хатах — говорят — сидело по два человека. Да, вдвоем здесь было бы более-менее сносно.

Размеры камеры — 3,60 на 1,70, высота — около 2.50. На 10 человек. Сейчас даже туалеты порой больше делают.

В углах — огромные древние паутины и такие же огромные пауки. Паук и паутина — один из основных воровских символов и поэтому очень часто встречается на татуировках. Трогать паука по зэковским поверьям нельзя — что-то вроде священного животного. Можно в крайнем случае переселить. Но в хате 105 их видно особо уважали и не трогали вообще. Зато хоть мух не было.

Рулил в хате Санек. Ему было тогда 35.. Досиживал третий год своей пятой (и, вероятно, не последней) ходки, что в сумме набрали уже 13 годков. 35 минус 13 равно 22. Сидеть начал в 17. Итого 5 на свободе — 13 в тюрьме. Раньше пхнул по понятиям, но в авторитеты не рвался. Сейчас же подустал, начал задумываться о жизни. Лицо на удивление доброе и даже детское. Никто с первого разу не давал Саньку ни его 35, ни пятую ходку. За ушлого угрюмого зэка все, кто заходили в хату, принимали меня — и делали круглые глаза, когда узнавали как оно на самом деле.

После короткой спокойной беседы (кто, откуда, статья) определил мне верхнюю шконку («пальму») над собой. Заварил чифирку. Когда я вскоре завалился спать (после бессонных ночей карантина), уже сквозь сон почувствовал, как он набросил на меня свое одеяло. И даже то, что я узнал о нем позже, не притупило чувство благодарности за ту проявленное сочувствие.

Но этому моменту еще предшествовал один инцидент. В 105-ю хату нас с карантина закинули вдвоем — был еще один парень лет 27. Когда мы вошли, один из зэков, спящий на верхней шконке, поднял голову, издал возглас удивления и обратился к вошедшему за мной:

«У тебя есть выбор — либо ты сейчас ломишься с хаты либо я предъявляю тебе».

Тот в ответ, что он собой ничего не чувствует и останется в хате.

«Тогда стой возле тормозов и не двигайся. Ты долбишся в жопу и в рот берешь».

Он в отказ — ничего подобного, за базар ответишь и все такое.

Вступает в беседу Санек и обращается к Сереге (так звали обвинителя) — «Ты уверен? Ты его знаешь?» — «Да, это Воха, к тому же терпила по моему первому делу, земляк из Балтийска. Я слышал о нем от правильных людей, что он под дурью брал за щеку и просил, что бы ему заехали в жопу, когда они каких-то телок таскали».

Санек обращается к Вохе — «Это правда?» — «Нет. То что у него терпилой был, признаю, на суде показания давал, а все остальное — чёс». «Отвечаешь?» — «Отвечаю». «Подтвердить сможешь?» — «Смогу». «Сидел?» — «Полгода в СИЗО, сейчас под условняком ходил». «За что взяли?» — «Менты, падлы, подставили, гоп-стоп вешают».

«Тогда вот такое будет решение» — говорит Санек — «вы, ребята, понятия знаете — каждый из вас должен обосновать свои слова. Сроку вам 10 дней. Отписывайте по тюрьме, на волю — как хотите. Сроку даю вам более чем достаточно. На тебя, Серега, есть подозрение, что ты напраслину на парня хочешь навести в отместку за прошлое. Терпил у нас не уважают, но и под шконку за это не загоняют — это ваши дела. На тебе же серьезное обвинение — знаешь, что будет, если подтвердится. А пока — ты под подозрением. К посуде и продуктам не прикасаться, с общих кружек чай не пить. Твой шконарь — пока под окном (в холода это самое плохое место в хате — сквозняк и дубарь все равно, что на улице — трудно пролежать даже час). Если кто с тобой место делить захочет — пока ты под подозрением — без проблем».

Никто так с Вохой его шконарь и не делил. Серега нашел еще свидетелей (очевидцев, как говорят в тюрьме — свидетелей там не любят), которые подтвердили его слова. А Воха так и никого не искал. Сидел и обреченно ждал своей участи, которую, как он понял, ему не избежать.

Видя такой расклад, Санек даже не дождался отведенного им самим сроку и потребовал объяснений, в ходе которых приложился ногой к физиономии Вохи (предварительно аккуратно сняв тапочек). Тот все еще отказывался. Тогда Санек все же дождал до сроку и объявил Воху петухом. С дальнейшим избиением ногами — петухов руками бить, оказывается, нельзя — можно «законтачиться».

Попробовал тот сломиться с хаты, но опера не захотели его переводить — нам, говорят, по фиг — девать его некуда, делайте с ним, что хотите. После этого он самостоятельно переселился под шконарь, хотя Санек все же разрешил ему жить на его шконке — на бетонном полу в такой холод протянуть хотя бы несколько часов, по-моему, было невозможно, но он смог. Когда менты заходили на проверки, смеялись и говорили ему — подай-ка звук, чтобы знать живой ли. Один раз просто сапогом заехали — Воха промычал что-то от боли. «Ааа, значит живой» — сказал мент и пошел дальше.

С усилением холодов Воха все-таки из-под шконки вылез и жил тихонько на своем шконаре, о чем-то разговаривая сам с собой. Когда в хате пили чай, ему тоже наливали в его кружку, давали сигареты. Он сам, без принуждения, регулярно подметал хату и время от времени начинал доказывать что, он не петух. Потом снова соглашался.

Позже, уже после Нового Года, уехал на этап на следствие в свой городок. Когда вернулся — закинули его в другую хату. Он снова затихарился и не сказал, кто он. На этот раз ему повезло меньше — били долго, с хаты таки сломили, сделали объяву на всю тюрьму. После осел он где-то в обиженке и больше о нем слышно не было.

А еще в карантине вел он себя достаточно нагло и попробовал даже безо всяких причин, чтобы показать свою крутизну, заставить человека «упасть на тряпку» — убирать хату. Решил наверное действовать по старой зоновской присказке — «Лучше гнать, чем быть гонимым». Но все обернулось наоборот. Получил в ответ по морде. Не по понятиям, конечно, но конфликт разрулили.

А посадили Воху, как оказалось, за мешок картошки. Бабулька торговала на улице, он подошел, хотел забрать у нее выручку, но ее то ли не оказалось, то ли бабулька не дала. Тогда он взял мешок картошки, который она продавала, кинул на плечи и попробовал свалить, но как раз поблизости оказался наряд милиции. На следствии он говорил, что просто помогал бабуле перенести мешок через дорогу. А как у него еще не закончилась условная судимость за хулиганство, то мешок картошки обошелся ему, вероятно, лет в несколько.

А Санек вел себя очень спокойно, любил порассказать всякие зэковские истории, о том как было раньше. До выхода ему оставалось около полугода. Родных и близких у него не было. Какая-то двоюродная тетка где-то в селе — вот и все.

На свободу он идти боялся. Ни дома, ни семьи. И ждал освобождения со страхом. Это было видно невооруженным глазом. Да он и сам этого особо не скрывал в разговорах со мной. Частенько расспрашивал о всяких житейских мелочах — вплоть до того, как ехать на троллейбусе, покупать билет и т.п. Как добраться до вокзала — жил он (и его тетка) где-то в деревне вдалеке от областного центра. Он просто панически боялся идти через город, садится в троллейбус. Боялся женщин — сам говорил, что их у него за его 35 лет было не больше, чем промежутков между отсидками. Да и то — с натяжкой. Часто длинными ночами он тихонько просил меня рассказать ему о жизни — что делать, может чем заняться и как. Частенько говорил, что делать ему на свободе нечего — выйду, говорит, маленько погуляю, пока не поймают в очередной раз на какой-то мелкой краже — и снова сяду.

Здесь же он чувствовал себя как рыба в воде. Все ему было знакомо, не надо было думать о крове и хлебе. Он даже на прогулки ходил максимум раз в неделю. Пользовался определенным уважением — умел красиво подрассказать молодежи о понятиях и жизни. Хотя к молодым, растопыривающим пальцы, относился с иронией и мог удачно посмеяться с их детской наивности.

Санек, как оказалось, был регулярным осведомителем — стучал, то есть. Начал догадываться я об этом уже месяца через два или три пребывания в хате. Позже, в других хатах, это подтвердили.

Хоть никого родных у него не было, он регулярно, где-то раз в месяц, ходил на свиданки. Говорил, что скентовался с мужиком одним за год совместной отсидки, вот он к нему и заходит. Также раз в месяц получал передачи — всегда приблизительно одно и то же — простые сигареты, грузинский чай, немного сала, карамельки. Позже приходилось слышать о таких передачах — ими опера рассчитывались со своими нештатными сотрудниками. А брали их с общаковских передач в качестве мзды за попустительство. Интересный получался круговорот сигарет в природе.

К нему в хату забрасывали тех, кто был им интересен и только первоходов, чтобы оградить Санька от нежелательных встреч.

Почему так, почему он боялся ехать на зону — не знаю. Скорее всего, ему просто все надоело и он хотел какого-то, хоть временного, спокойствия. Опера предоставили ему определенные гарантии спокойной жизни, по крайней мере в тюрьме, в обмен на информацию.

Надо признать, что Санек никогда не расспрашивал никого, и не выуживал ничего. Да, с другой стороны, и не надо было — язык наименьший из членов тела, но кто может обуздать его. Ночи и дни тянутся ой как долго — а поговорить с кем-то хочется. Людей так и перло рассказать о своих подвигах.

Но вот у него вдруг появилась цель — Санек влюбился…

Из книги Виталия Лозовского — «Как выжить и провести время с пользой в тюрьме»


Прокомментировать

Впишите число * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.







Сайт о криминальном мире www.mzk1.ru